автомат игра лягушки

автомат игра лягушкиА Татарин в своей старой шинели с замусленными голубыми петлицами шел ровно, и мороз как будто совсем его не брал. Хлеб -- его потом отдельно нажать можно, еще сытей. Она застыла в один слиток, Шухов ее отламывал кусочками. Далеко видно с верха ТЭЦ: и вся зона вокруг заснеж? И сейчас же, сейчас его подровнять, боком мастерка подбить, если не так: чтоб наружная стена шла по отвесу, и чтобы вдлинь кирпич плашмя лежал, и чтобы поперек тоже плашмя. Теперь, если по бокам из-под него выдавилось раствору, раствор этот ребром же мастерка отбить поскорей, со стены сошвырнуть (летом он под следующий кирпич идет, сейчас и не думай) и опять нижние швы посмотреть -- бывает, там не целый блок, а накрошено их, -- и раствору опять бросить, да чтобы под левый бок толще, и шлакоблок не просто класть, а справа налево полозом, он и выдавит этот лишек раствора меж собой и слева соседом. Костыльнул его Шухов в спину разок: -- У, гадская кровь!

Они прошли мимо высокого дощаного заплота вкруг БУРа -- каменной внутрилагерной тюрьмы; мимо колючки, охранявшей лагерную пекарню от заключенных; мимо угла штабного барака, где, толстой проволокою подхваченный, висел на столбе обындевевший рельс; мимо другого столба, где в затишке, чтоб не показывал слишком низко, весь обметанный инеем, висел термометр. Магара не то что холодная -- она и горячая ни вкуса, ни сытости не оставляет: трава и трава, только желтая, под вид пшена. Вдовушкин вынул термометр из банки, куда они были спущены сквозь прорези в марле, обтер от раствора и дал Шухову держать. нная, пустынная (попрятались зэки, греются до гудка), и вышки черные, и столбы заостренные, под колючку.

Шухов с надеждой покосился на его молочно-белую трубочку: если б он показал сорок один, не должны бы выгонять на работу. Вошли в штабной барак и сразу же -- в надзирательскую. Разных порядков с обувью нагляделся Шухов за восемь лет сидки: бывало, и вовсе без валенок зиму перехаживали, бывало, и ботинок тех не видали, только лапти да ЧТЗ (из резины обутка, след автомобильный). Придумали давать ее вместо крупы, говорят -- от китайцев. Шухов не был из тех, кто липнет к санчасти, и Вдовушкин это знал. Шухов сел на скамейку у стены, на самый краешек, только-только чтоб не перекувырнуться вместе с ней.

Там разъяснилось, как Шухов уже смекнул и по дороге: никакого карцера ему не было, а просто пол в надзирательской не мыт. Теперь вроде с обувью подналадилось: в октябре получил Шухов (а почему получил -- с помбригадиром вместе в каптерку увязался) ботинки дюжие, твердоносые, с простором на две теплых портянки. В вареном весе триста грамм тянет -- и лады: каша не каша, а идет за кашу. Но право ему было дано освободить утром только двух человек -- и двух он уже освободил, и под зеленоватым стеклом на столе записаны были эти два человека, и подведена черта. Неудобное место такое он избрал даже не нарочно, а показывая невольно, что санчасть ему чужая и что пришел он в нее за малым. Санчасть была в самом глухом, дальнем углу зоны, и звуки сюда не достигали никакие. Теперь вот грезится: заболеть бы недельки на две, на три не насмерть и без операции, но чтобы в больничку положили, -- лежал бы, кажется, три недели, не шевельнулся, а уж кормят бульоном пустым -- лады. Мороз едкой мглицей больно охватил Шухова и вынудил его закашляться. Линейка напролет была вся пуста, и лагерь весь стоял пуст.

Теперь Татарин объявил, что прощает Шухова, и велел ему вымыть пол. С неделю ходил как именинник, все новенькими каблучками постукивал. Сейчас Шухов так догадался: проворно вылез из валенок, составил их в угол, скинул туда портянки (ложка звякнула на пол; как быстро ни снаряжался в карцер, а ложку не забыл) и босиком, щедро разливая тряпкой воду, ринулся под валенки к надзирателям. Облизав ложку и засунув ее на прежнее место в валенок, Шухов надел шапку и пошел в санчасть. Ни ходики не стучали -- заключенным часов не положено, время за них знает начальство. Потом, глядя на беленький-беленький чепчик Вдовушкина, Шухов вспомнил медсанбат на реке Ловать, как он пришел туда с поврежденной челюстью и -- недотыка ж хренова! Но, вспомнил Шухов, теперь и в больничке отлежу нет. Ухайдакался бы сам на каменной кладке -- небось бы тихо сидел. Он, вправду, занимался работой "левой", но для Шухова непостижимой. После проверки посчитает доктор больным -- освободит, а здоровым -- отказчик, и в БУР. Шухов ничего не ответил и не кивнул даже, шапку нахлобучил и вышел. В морозе было двадцать семь, в Шухове тридцать семь. Была та минутка короткая, разморчивая, когда уже все оторвано, но прикидываются, что нет, что не будет развода. (А еще потому Шухов поспешил, чтоб отвес прежде Кильдигса захватить, отвес-то из инструменталки взят один.) Павло спросил бригадира: -- Мают класть утр?

Мыть пол в надзирательской было дело специального зэка, которого не выводили за зону, -- дневального по штабному бараку прямое дело. Под спущенными, но не завязанными наушниками поламывало уши морозом. А в декабре валенки подоспели -- житуха, умирать не надо. -- ничего так жалко не было за восемь лет, как этих ботинков. Было все так же темно в небе, с которого лагерные фонари согнали звезды. И даже мыши не скребли -- всех их повыловил больничный кот, на то поставленный. С каким-то этапом новый доктор появился -- Степан Григорьич, гонкий такой да звонкий, сам сумутится, и больным нет покою: выдумал всех ходячих больных выгонять на работу при больнице: загородку городить, дорожки делать, на клумбы землю нанашивать, а зимой -- снегозадержание. Он переписывал новое длинное стихотворение, которое вчера отделал, а сегодня обещал показать Степану Григорьичу, тому самому врачу. Конвой сидит в теплых казармах, сонные головы прислоня к винтовкам, -- тоже им не масло сливочное в такой мороз на вышках топтаться.

Но, давно в штабном бараке обжившись, он доступ имел в кабинеты майора, и начальника режима, и кума, услуживал им, порой слышал такое, чего не знали и надзиратели, и с некоторых пор посчитал, что мыть полы для простых надзирателей ему приходится как бы низко. Теперь, когда Шухову дали работу, вроде и ломать перестало. Поставив ведро и сплетя руки в рукава, Шухов с любопытством наблюдал. Сруб колодца был в толстой обледи, так что едва пролезало в дыру ведро. Рук не чувствуя, с дымящимся ведром Шухов вернулся в надзирательскую и сунул руки в колодезную воду. Татарина не было, а надзирателей сбилось четверо, они покинули шашки и сон и спорили, по скольку им дадут в январе пшена (в поселке с продуктами было плохо, и надзирателям, хоть карточки давно кончились, продавали кой-какие продукты отдельно от поселковых, со скидкой). Так какой-то черт в бухгалтерии начальнику нашептал: валенки, мол, пусть получают, а ботинки сдадут. И пришлось Шухову выбирать: или в ботинках всю зиму навылет, или в валенках, хошь бы и в оттепель, а ботинки отдай. И все так же широкими струями два прожектора резали лагерную зону. Была все та же ночь, что и при подъеме, но опытному глазу по разным мелким приметам легко было определить, что скоро ударят развод. Было дивно Шухову сидеть в такой чистой комнате, в тишине такой, при яркой лампе целых пять минут и ничего не делать. Осмотрел телогрейку свою -- номер на груди пообтерся, каб не зацапали, надо подновить. Как это делается только в лагерях, Степан Григорьич и посоветовал Вдовушкину объявиться фельдшером, поставил его на работу фельдшером, и стал Вдовушкин учиться делать внутривенные уколы на темных работягах, да на смирных литовцах и эстонцах, кому и в голову никак бы не могло вступить, что фельдшер может быть вовсе и не фельдшером. Вахтеры на главной вахте подбрасывают в печку угля. (Украинцев западных никак не переучат, они и в лагере по отчеству да выкают). А на пайке -- сахару черпачок опрокинут холмиком белым. Стали пробиваться бригадники, и Павло протягивал им миски, кому через головы сидящих, на второй стол.

Те позвали его раз, другой, поняли, в чем дело, и стали дергать на полы из работяг. Раздевшись до грязных своих гимнастерок, двое надзирателей играли в шашки, а третий, как был, в перепоясанном тулупе и валенках, спал на узкой лавке. Шухов обрадовался и сказал Татарину за прощение: -- Спасибо, гражданин начальник! Он взял ведро и без рукавичек (наскорях забыл их под подушкой) пошел к колодцу. А тот хрипло сказал со столба: -- Двадцать семь с половиной, хреновина. -- Да он неправильный, всегда брешет, -- сказал кто-то. Как этот лагерь, Особый, зачинали -- еще фронтовых ракет осветительных больно много было у охраны, чуть погаснет свет -- сыпят ракетами над зоной, белыми, зелеными, красными, война настоящая. Помощник Хромого (дневальный по столовой Хромой от себя кормил и держал еще помощника) пошел звать на завтрак инвалидный шестой барак, то есть не выходящих за зону. Свободной рукой еще бороду опробовал на лице -- здоровая выперла, с той бани растет, дней боле десяти. Был же Коля студент литературного факультета, арестованный со второго курса. Надзиратели в надзирательской докуривают последнюю цигарку перед обыском. Только помбригадир Павло, шевеля губами, что-то считал карандашиком да на верхних нарах баптист Алешка, сосед Шухова, чистенький, приумытый, читал свою записную книжку, где у него была переписана половина евангелия. Очень спешил Шухов и все ж ответил прилично (помбригадир -- тоже начальство, от него даже больше зависит, чем от начальника лагеря). На скамейке на каждой летом село бы человек по пять, но как сейчас все были одеты толсто -- еле по четыре умещалось, и то ложками им двигать было несправно. ду топорик и метелку, а для кладки -- молоточек каменотесный, рейку, шнурок, отвес.

Бригадиры, ходившие в ППЧ -- планово-производственную часть, -- столпились несколько у столба, а один, помоложе, бывший Герой Советского Союза, взлез на столб и протирал термометр. В культурно-воспитательную часть поплелся старый художник с бородкой -- за краской и кисточкой, номера писать. Степан Григорьич хотел, чтоб он написал в тюрьме то, чего ему не дали на воле. А заключенные, уже одетые во всю свою рвань, перепоясанные всеми веревочками, обмотавшись от подбородка до глаз тряпками от мороза, -- лежат на нарах поверх одеял в валенках и, глаза закрыв, обмирают. Шухов вбежал хоть и стремглав, а тихо совсем, и -- к помбригадировой вагонке. Уж как спешил, с хлеба сахар губами забрал, языком подлизнул, одной ногой на кронштейник -- лезть наверх постель заправлять, -- а пайку так и так посмотрел, и рукой на лету взвесил: есть ли в ней те пятьсот пятьдесят грамм, что положены. Рассчитывая, что из закошенных двух порций уж хоть одна-то будет его, Шухов быстро принялся за свою кровную. Кильдигс румяный посмотрел на Шухова, скривился -- мол, чего поперед бригадира выпрыгнул?

Снизу советовали: -- Ты только в сторону дыши, а то поднимется. Опять же Татарин широкими шагами, спеша, пересек линейку в сторону штабного барака. Сквозь двойные, непрозрачные от белого льда стекла еле слышно донесся звонок развода. Знобило его, как и раньше, но косануть, видно, не проходило. Паек этих тысячу не одну переполучал Шухов в тюрьмах и в лагерях, и хоть ни одной из них на весах проверить не пришлось, и хоть шуметь и качать права он, как человек робкий, не смел, но всякому арестанту и Шухову давно понятно, что, честно вешая, в хлеборезке не удержишься. Повар пробуркотел еще, выпрямился, и опять в окошке появились его руки. Для того он колено правое подтянул к животу, из-под валеного голенища вытянул ложку "Усть-Ижма, 1944", шапку снял, поджал под левую мышку, а ложкою обтронул кашу с краев. По гудку если раствор разводить, так каменщикам -- стой? Да ведь Кильдигсу не думать, из чего бригаду кормить: ему, лысому, хоть на двести грамм хлеба и помене -- он с посылками проживет.

И вообще снаружи народу поменело -- значит, все приткнулись и греются последние сладкие минуты. Стараться надо, чтоб никакой надзиратель тебя в одиночку не видел, а в толпе только. Недодача есть в каждой пайке -- только какая, велика ли? Тулупы у них сменные: тот надевает, кому на вышку идти. -- Потому что это последняя точка ночного охлаждения. Месяц какой -- молодой ли, старый, -- рассчитает тебе на любой год, на любой день. И все услышали окрики кавторанга в дверях, как с капитанского мостика: -- Чего столпились? Вот эту минуту надо было сейчас всю собрать на еду и, каши той тонкий пласт со дна снимая, аккуратно в рот класть и во рту языком переминать. Кому раствор разводить -- начинайте, гудка не ждите. Начальник и в рабочий-то час работягу не сдвинет, а бригадир и в перерыв сказал -- работать, значит работать.

Шухов проворно спрятался от Татарина за угол барака: второй раз попадешься -- опять пригреб? Может, он человека ищет на работу послать, может, зло отвести не на ком. -- совестливо, как будто зарясь на что чужое, сказал Шухов. Вот два раза на день и смотришь, душу успокоить -- может, сегодня обманули меня не круто? -- Грамм двадцать не дотягивает, -- решил Шухов и преломил пайку надвое. И еще раз, смешав бригады, конвой пересчитал всю колонну ТЭЦ по пятеркам. На глазах доходит капитан, щеки ввалились, -- а бодрый. Но приходилось поспешить, чтобы Павло увидел, что он уже кончил, и предложил бы ему вторую кашу.

Aztec Gold Banana Splash Lucky Haunter Island Keks Resident Sharky Marco Polo Fruits of Ra Odysseus Gnome Fruit Shop Crazy Monkey Book of Ra Dolphins Pearl Columbus